Неточные совпадения
Мало ли людей,
начиная жизнь, думают кончить ее, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый
век остаются титулярными советниками?..
— Как! Вы здесь? —
начал он с недоумением и таким тоном, как бы
век был знаком, — а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
— Боже мой! — говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь до тетки
век дело не дойдет! Он говорит, что надо
начать строить дом, потом дорогу, школы заводить… Этого всего в целый
век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
Или вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на свое место и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в
начале рассказа, тем, что и вещь должна же иметь конец, хоть будь она железная, что не
век ей жить.
Прикушай, прикушай, — я почувствовал, что у меня щеки
начали рдеть, и под конец пира я бы, как и другие, напился пьян. Но, по счастию,
век за столом сидеть нельзя, так как всегда быть умным невозможно. И по той самой причине, по которой я иногда дурачусь и брежу, на свадебном пиру я был трезв.
— Когда найдено было электричество, — быстро перебил Левин, — то было только открыто явление, и неизвестно было, откуда оно происходит и что оно производит, и
века прошли прежде, чем подумали о приложении его. Спириты же, напротив,
начали с того, что столики им пишут и духи к ним приходят, а потом уже стали говорить, что это есть сила неизвестная.
— Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, —
начал он с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого
века были бы теперь в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело…
— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от
века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам
начинаю думать, что она точно спета.
— Напоминает мне ваше теперешнее ложе, государи мои, —
начал он, — мою военную, бивуачную жизнь, перевязочные пункты, тоже где-нибудь этак возле стога, и то еще слава богу. — Он вздохнул. — Много, много испытал я на своем
веку. Вот, например, если позволите, я вам расскажу любопытный эпизод чумы в Бессарабии.
Проповеди Бурдалу переведены на русский язык в
начале XIX
века.] намекая тем не на известного французского проповедника, а на бурду.
Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем
начали беседовать, как будто
век были знакомы.
— Совет невежды! В тот
век, когда Бергсон
начинает новую эру в истории философии…
Обыкновенно люди такого роста говорят басом, а этот говорил почти детским дискантом. На голове у него — встрепанная шапка полуседых волос, левая сторона лица измята глубоким шрамом, шрам оттянул нижнее
веко, и от этого левый глаз казался больше правого. Со щек волнисто спускалась двумя прядями седая борода, почти обнажая подбородок и толстую нижнюю губу. Назвав свою фамилию, он пристально, разномерными глазами посмотрел на Клима и снова
начал гладить изразцы. Глаза — черные и очень блестящие.
— Нет, вы подумайте: XIX
век мы
начали Карамзиным, Пушкиным, Сперанским, а в XX у нас — Гапон, Азеф, Распутин… Выродок из евреев разрушил сильнейшую и, так сказать, национальную политическую партию страны, выродок из мужиков, дурак деревенских сказок, разрушает трон…
О, пройдут еще
века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что,
начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией.
— Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия
начал отец Паисий, — что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний
век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего.
Такое мессианское сознание было в Германии в
начале XIX
века.
В
века новой истории, которая уже перестала быть новой и стала очень старой, все сферы культуры и общественной жизни
начали жить и развиваться лишь по собственному закону, не подчиняясь никакому духовному центру.
Так в Германии в
начале XIX
века духовный национальный подъем у Фихте переступил свои границы и превратился в германский мессианизм.
В
века новой истории пытались рационализировать
начало власти, создав теорию социального договора.
Он не мог противостоять потоку националистической реакции 80-х годов, не мог противостоять потоку декадентства в
начале XX
века, не мог противостоять революционному потоку 1905 г., а потом новому реакционному потоку, напору антисемитизма в эпоху Бейлиса, наконец, не может противостоять могучему потоку войны, подъему героического патриотизма и опасности шовинизма.
Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч.,
начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни
веком, ни воспитанием.
Роскошь поразительная. Тишина мертвая — кроме «инфернальной», где кипела азартная игра на наличные: в
начале этого
века среди членов клуба появились богатые купцы, а где купец, там денежки на стол.
Это самая веселая комната, освещенная темно-красным фонарем с потолка. По стенам — разные ископаемые курганные древности, целые плато старинных серег и колец, оружие —
начиная от каменного
века — кольчуги, шлемы, бердыши, ятаганы.
Сандуновские бани, как и переулок, были названы в
начале прошлого
века в честь знаменитой актрисы-певицы Сандуновой. Так их зовут теперь, так их звали и в пушкинские времена.
От
века я помазана, от
начала, прежде бытия земли…
Ср. введение Классена к I тому его издания избранных сочинений Беме.],
начинает изложение своих мистических прозрений в своем трактате «О божественной и истинной метафизике» [Цитируется по готовящемуся к печати новому изданию «Пути», которое представляет собой перепечатку (с несущественными изменениями) масонского, Новиковского издания
начала XIX
века.] главой (I) «о неоткровенной Вечности», в которой кратко, но достаточно ясно формулирует основные
начала отрицательного богословия, являющиеся для него prius всего богословствования.
Настоящим отцом отрицательного богословия в христианской философии и мистике является таинственный автор (как обычно полагают,
начала V
века), творения коего предание приписывает Дионисию Ареопагиту [По гипотезе Ш. Нуцубидзе и бельгийского ученого Э. Хонигмана, автором «Ареопагитик» является грузинский мыслитель Петр Ивер.
110–112)], к
началу этого
века сделалась угрожающей.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним
началом удалены, а в них стояла с своим деланием и творением родительница; после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого мира
начало это пойдет в эфир, сущность, как было от
века, станет снова свободной, она снова получит тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
Итак, на эмпирической поверхности происходит разложение религиозного
начала власти и торжествует секуляризация, а в мистической глубине подготовляется и назревает новое откровение власти — явление теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого зона [Термин древнегреческой философии, означающий «жизненный
век», «вечность»; в иудео-христианской традиции означает «мир», но не в пространственном смысле (космос), а в историческом и временном аспекте («
век», «эпоха»).]
Разрыв становился неминуем, но Огарев еще долго жалел ее, еще долго хотел спасти ее, надеялся. И когда на минуту в ней пробуждалось нежное чувство или поэтическая струйка, он был готов забыть на
веки веков прошедшее и
начать новую жизнь гармонии, покоя, любви; но она не могла удержаться, теряла равновесие и всякий раз падала глубже. Нить за нитью болезненно рвался их союз до тех пор, пока беззвучно перетерлась последняя нитка, — и они расстались навсегда.
Может, в конце прошлого и
начале нашего
века была в аристократии закраинка русских иностранцев, оборвавших все связи с народной жизнью; но у них не было ни живых интересов, ни кругов, основанных на убеждениях, ни своей литературы.
Именно в
начале XX
века появились у нас люди двоящихся мыслей.
Во мне есть та взволнованность души, та проблематичность ума, те конфликты и антиномии, которые обнаружились во вторую половину XIX
века и в
начале XX.
Эпоха была синкретической, она напоминала искание мистерий и неоплатонизм эпохи эллинистической и немецкий романтизм
начала XIX
века.
Пафос свободы и пафос личности, то есть, в конце концов, пафос духа, я всегда противополагал господствующей в
начале XX
века атмосфере.
У меня было отталкивание и антипатия к религиозному освящению «плоти», которое было так популярно в течениях
начала XX
века.
Я потом
начал сознавать, что ответственность за духоборческий, враждебный духовной культуре характер русской революции лежит на деятелях русского ренессанса
начала XX
века.
Все захотели быть приобщенными к истинному розенкрейцерству, как это было у нас в масонских течениях конца XVIII и
начала XIX
века.
Произошло столкновение с ультрареакционным течением в эмиграции, с консервативно-традиционным и клерикальным православием, не желающим знать всего творческого движения религиозной мысли
начала XX
века, с реставрационной политикой, вожделеющей утерянного привилегированного положения.
Я русский романтик
начала XX
века.
Соловьев, Н. Федоров и мыслители
начала XX
века, их удовлетворяло миросозерцание Гельвеция и Гольбаха, Чернышевского и Писарева, по культуре своей они не поднимались выше Плеханова.
Русский культурный ренессанс
начала XX
века революция низвергла, прервала его традицию.
Творческие идеи
начала XX
века, которые связаны были с самыми даровитыми людьми того времени, не увлекали не только народные массы, но и более широкий круг интеллигенции.
Некоторые религиозные течения
начала XX
века делали вид, что они пребывают в наивной, докритической стихии, имитировали народный примитивизм.
В конце XIX и
начале XX
века считали огромным достижением в познании человека, в понимании писателей и разгадки написанных ими книг, когда открыли, что человек может скрывать себя в своей мысли и писать обратное тому, что он в действительности есть.
Для меня имела значение дружба с Е.Г., которую я считаю одной из самых замечательных женщин
начала XX
века, утонченно-культурной, проникнутой веяниями ренессансной эпохи.
Это космическое прельщение прельщало и соблазняло многих в
начале XX
века.
В какой-то точке я более соприкасался с Л. Шестовым, чем с другими русскими мыслителями
начала XX
века, хотя между нами была и большая разница.